Как нам всем хорошо известно, психология серийных убийц наиболее полно соответствует внутреннему миру современного городского холостяка. Именно этим правоохраниельным соображением мы и руководствовались, отдавая бесполезного Федюнина в чужие женские руки. Сцена прощания была выдержана в избыточных тонах. Когда мы выходили из стрип-клуба стриптизёрши уже надевали на себя подрясники и звонили родителям, каясь и исповедуясь. Рукавом своего пиджака я пытался оттереть с лысины бесполезного Федюнина следы последовательно сменяющих друг друга процессов гастрономии, алкоголизма, похоти и укачивания. На моём плече повис могучий лев Иудеи Б-ч, сомлевший от доступности всех возможных и, что очень важно, бесплатных пороков. Не моргая, я отнёс его размеренным шагом к трём поджидающим таксистам. Свет от уличного фанаря придавал действию немного криминальный оттенок. Да какой там "немного"! Кромешно преступный оттенок. Специфика нечастых поездок Б-ча за свой счёт заключается в том, что он вызывает сразу пять или шесть разных такси, а потом уверенным перебором интриг и заламывания рук выбирает наиболее сговорчивого и голодного водителя, которого в конце поездки он обязательно обсчитает рублей на сто и проводит приличным нравоучением. Нравоучения Б-ча плотно стоят в первой топовой десятке пособий по насильственному бреду, за что я их очень ценю. И в этот раз планировалось примерно такая же традиционная драматургия, но силы слишком рано покинули нашего транжиру и я бережно положил его на жертвенник таксистской ярости, расправив на друге одежды и для верности перекрестив. "Берегите его, таксисты", - сказал я, отступая от них, трясущихся от предвкушений, стараясь не показывать спины, -"он вам всем-всем заплатит, везите его кавалькадой, передавая по пути друг другу этот исполненный щедрости сосуд". Передача сосуда произошла без эксцессов. Но на телефонные звонки Б-ча я уже третий день отзываюсь женским голосом, притворно рыдая в трубку. В этом заключается моё представление о теории игр: люди, окружающие вас, попытаются вас кинуть, даже если им это не очень выгодно. У меня могут спросить, а что я сам не отвёз Б-ча домой? Отвечу сразу: это не соответстует моему представлению о теории игр.
Проводив в страну исполнения желаний Б-ча, я обернулся к прислонённому к стене заведения жениху, который, расставив ноги, пытался воспользоваться безнаказанностью. "Не время светить! Рано!",- пылко воскликнул я нашему неунывающему молодому, приводя его в относительно исходное положение, -"пойми, что любят тебя не за размер твоего парохода, а за бодрость его команды, сейчас прохладно по утрам, надо беречься". Жениха с его устремлениями скоро увезли. Я для верности умял его в салон ногами, улыбаясь по сторонам. Потом уехал в "загород" и сел у синего бассейна. Всходило безжалостное Солнце.

И так вот примерно каждые три года. Осталось ещё раз семь.

В предлагаемом музыкальном отрывке серьёзно поднимается вопрос о необходимости скорейшей ликвидации пережитков родо-племенного строя в городах Среднего Поволжья. Пляшущий на заднем плане покойный драматург В. Шекспир говорит нам танцем своего тела: "Пора прекращать бесконтрольный приём". Выступающие на первом плане бычки с ним согласны.



Стал снова чувствовать запахи, что ужасно. Хожу и принюхиваюсь, немного пугая незнакомых с обстоятельствами дела людей. Трудно принюхиваться и сохранять при этом доброжелательное выражение лица.

Трудно сдержаться от радостного крика, но, судя по http://negollandka.livejournal.com/95587.html?thread=1051491&, я разоблачён как спятивший антисемит. Давно я таился, давно тут кривлялся под личиной приличного человека. Но шила в мешке утаить не удалось - разоблачение ударило в спину. Я вот только не знаю, отчего молчали все, отчего дали во мне развиться такому кошмару как антисемитизм?! И если бы девушка не заострила вопрос, то так и подох бы в уверенности, что нормальный.

Раз утром я решил, что сегодня будет день раздражения и причинения моральных травм, то продолжу, пока жду радостной встречи с представителями "Г...банка".

Редко, что так раздражает, как странное обыкновение почтенных лет девушек называть себя уменьшительными и приторными именами, покрытыми паутиной веков и пылью районного мещанства. Ляли, какие-то, Катюши, Танечки и пр. мычащий от нежности и предчувствия скорой торопливой дойки коровий табор. Это зачем?! Это для кого?! По возрасту, бросающемуся не в глаза, а, практически, в ноги, полагается некоторым Олесям пенсионным удостоверением с вложенным в него пакетом рецептов крутить над мятой меховой шапкой под капроновой косынкой, положено уже заниматься сколачиванием похоронных, а она всё Олеся, всё не верит, всё рыщет. Такие заждавшиеся ляли крайне опасны. Не верьте их полуоткрытому рту с бежевыми от курения зубами- это не наив, а готовящееся сглатывание.

Полегчало несколько.

А я всегда утверждал, что в нашем дачном посёлке мозговая содомия прочно утвердилась в первом десятке бытовых несчастных случаев.

И "Скорую" вызывать уже не надо, уже бесполезно и очень поздно рассчитывать на медикаменты и хирургию, когда речь заходит о моих соседях. Помочь мне могут только окончательные силы зла, которые сжалятся и заберут обратно к себе, в пышущее логово, значительную часть поселковых активистов.

Ведь совершенно понятно, что основное призвание любого моего соседа - это сочетание незамысловатых задач ( смешить меня в туманные дни и служить моей покладистой совестью). Отчего же у многих людей, имеющих счастье жить от меня неподалёку, так велико желание противоречить моим капризам и печатным повелениям, которые я прикалываю к воротам каждую пятницу?!

Успокоить меня теперь может только трёхкратный просмотр представленного музыкального отрывка, в котором толстая и смелая исполнительница, напоминающая мне местоблюстительницу российского престола, утверждает, что пластиковый пакет на голове - это не выход, а только интригующее начало.

Непонимание людьми друг друга - основа крепких дружеских отношений.

Для иллюстрации приведу пример с братьями Бестужевыми. Двое из братьев, скрученных в полном составе по делу 14 декабря, сидели в соседних одиночных камерах. Брат Миша Бестужев придумал довольно сложную азбуку для камерного перестука, основанную на системе одиночного и сдвоенного скляночного боя (сам он был из флотских) при разумном сокращении количества букв в тогдашнем алфавите. Составил доступную таблицу сигналов, опередив, как мне кажется, в этом деле самого С. Морзе. Подготовился основательно: гласные буквы - отдельно, согласные - в другом столбце, точки и тире, всё как следует.

И вот брат Миша выстукивает свои позывные для сидящего через стенку Саше, который до восстания был адьютантом герцога Виртембергского и известен нам более как Бестужев-Марлинский. А брат Саша (в ответ на логически выверенный стук брата Миши) начинает беспорядочно дубасить в стену, не понимая сухого алгебраизма Миши. Просто брат Саша, пока брат Миша чертил прутиком схемы оповещений, ковырял раствор между кирпичами в сторону братовой камеры и своим стуком показывал, где надо ковырять Мише, чтобы пробить друг к другу отверстие в тюремной стене. Некоторое время оба брата искренне считали друг друга полновесными дураками.

Потом, наконец, разобрались и стали втягивать в свой перестук-чат остальных декабристов-сидельцев, которые днём стучали друг на друга в следственном присутствии, а вечером стучали уже друг другу слова признательности и надежды. Шифр Бестужева дошёл почти до всех, но не затронул Рылеева. Потому как Кондратия от участников чата отделяла камера А.И. Одоевского,по определению следствия, "человека пылкого и поэта в душе". Сам А.И. Одоевский в свой камере не скучал и другим не давал. Как вспоминал Михаил Бестужев: "Он бегал как запертый львёнок по своей клетке, скакал через кровать или стул, говорил громко стихи или пел романсы. Одним словом, творил такие чудеса, что у стражей волосы дыбом..." Когда третий, самый старший брат-Бестужев, Николай (всего братьев, как мы знаем, было пятеро и все по итогу сели), стучал Одоевскому, "тот начинал биться руками и ногами в стены, дверь и пр.", тем самым символизируя третий подход к коммуникативному процессу. Потом, кстати, выяснилось, что "поэт в душе" Одоевский "не знал азбуки по порядку".

Детская парикмахерская "Василёк" гостеприимно распахивает свои двери для всех ценителей живого творчества.



Постоял у витрины, но зайти внутрь не решился: мало ли, что может притаиться там? Может, коллекция черепов?!



Проспект Ленина в моём городке - это место, где я постоянно пополняю свой обширный багаж странностей и чудачеств.

Песня рассказывает своему слушателю, замершему у репродуктора, что молодость даётся человеку один раз.

Третий день готовимся к свадебному торжеству в доме у бесполезного Федюнина. Украшаем его облезлую голову лентами и кисточками, водим его, расслабленного как после тифа, в баню, в которой он окончательно перестаёт соображать и начинает резвиться в предвкушении семейной жизни, взваливая груз своих бездарно прожитых лет на наши с Б-чем плечи. Естественно, каждый божий день застолья и праздники, гости сидят, обнимая двумя руками свои печени и тихо икая перед переменой блюд.

Ясно, что жрать столько и так часто невозможно. Иной раз приходиться вспоминать что-то из жизни виновника готовящегося таинства. А вспомнить что-то хорошее про Федюнина непросто даже мне - известному человеколюбцу и другу. Встаёшь из-за стола, чтобы произнести здравицу в федюнинскую честь, а в голове вместо строгого плана хвалебного тоста, вместо пышной оды, чьи-то бараньи рога с намотанными кишками, свист, тьма, рыдающий милиционер, чужие кальсоны на ветру и позёмка на пепелище.

Нет, я не настаиваю. Ко мне (как к поздравителю) тоже могут быть накоплены какие-то претензии. Обычно, если я принимаюсь поздравлять какую-нибудь именинницу ( "а станешь стариться - сорви цветов, растущих у могилы и ими сердце оживи!"), то по окончанию тоста гости молча забирают свои подарки, отдают их мне и уходят на улицу навсегда, оставив дверь висеть на единственной петле. Может ещё дядя именинничный вернуться и ударить кулаком по заплаканной племяннице. Я в это время тщательно сортирую подношения и сгребаю в особую сумку салаты и отбивные, переживая за напитки.

Но такая радость у меня случается нечасто.

Вот что, что рассказывать о Федюнине?! Расскажу быль.

Это было давно, так давно, что Б-ч только докапливал в матрасике свой первый миллион, Федюнин имел головные волосы, а я был свеж и невинен как утренняя фиалка в каплях росы.

"Поедемте по грибы!" - внезапно предложил волосатый Федюнин осенним вечером.- "Я знаю удивительно грибные места, которые буквально рядом с городом, ну не то чтобы рядом, а как бы напротив,но всё равно недалеко, подышим свежим воздухом, запасёмся приятными впечатлениями. А?!"
Б-ч отказался ехать сразу, у него был насморк, головные и грудные боли, опухшие суставы и гастрит. Плюс у него была мама, которая и раньше его в лес не отпускала, а по достижению им 25 лет и вовсе запретила одному, без неё, появляться на улице. Уговаривали Б-ча с час, прибегали к столику и отбегали от столика, бились по рукам, плевали на пол, качались на стуле, вносили образа. В конце концов, я психанул - у меня это очень удачно получатся, и сказал Б-чу, что раз он такой, то мы с Федюниным одни поедем за грибами, а в отместку за это Б-ч хоть раз в жизни оплатит наш ресторанный счёт. При словах "оплата" и "счёт" лицо Б-ча обычно начинает приобретать осмысленное выражение и Б-ч становится похожим на опоссума, который сейчас вот-вот притворится мёртвым и упадёт с ветки, держась за сердце.

Утром Б-ч первым явился на место старта нашей грибной экспедиции в шапке с козырьком и с ранцем за спиной.
К тому времени Чикатилло уже был казнён и паники на улицах стало поменьше, многие проходили мимо Б-ча почти равнодушно, не пытаясь его пнуть или укусить. Подтянулись и мы с Федюниным, дыша романтикой. Экспедиция началась.

Через два часа блужданий в кустах и кривых сырых осинах даже оптимистичный Федюнин понял, что мы заблудились и не помним где оставили свои машины, термосы, палатки и жратву. Б-ч хромал на две ноги и одну руку, которой он себе помогал при передвижении, мотая шапкой с помпоном из стороны в сторону. Я был чуть пободрее и прикидывал в уме, кого первого бить камнем по башке на случай начала голода. Федюнин торил нам дорогу свозь начавшийся ещё более мокрый ельник и уверял, что вот-вот, ещё намного и чуть-чуть. Я совсем было приготовился бить камнем Б-ча, как вдруг мы вышли на берег лесной реки. Потыкав палкой в речные глубины и вынырнув, после того как соскользнул с травы в стылую воду, Федюнин предложил реку форсировать вплавь. Ибо не очень глубоко, обратную дорогу он не помнит, а идти вдоль реки бесперспективно, потому что река упрётся в ещё более могучую реку, потом в озеро, а потом окончательно будет ночь и настанет время ужина.

Б-ч, которому плохело прямо на наших глазах, сказал что плавать он совсем не умеет и в воду не полезет. Но Федюнин уже продевал в рукава штопанной курточки Б-ча ободранную молодую ель. "Снимай с него сапоги - они будут поплавками!" - скомандовал он и я как под гипнозом начал, по-петлюровски взрыкивая, стаскивать с впадающего в беспамятство банковского сотрудника резиновые сапоги, надувать их и запихивать за б-чевский ремень подошвами вверх. "Понимаешь ли, Федюнин, что мы с тобой распинаем иудея?!", - спросил я максимально громко и добродушно, на тот случай, если за нами бы подглядывали. Понятно, что услышав про такое, к нам могли бы броситься толпы спасителей и сочувствующих, но в тот миг мы были очень одиноки.

Спуск на воду Б-ча прошёл в несколько этапов, сначала мы подводили его к воде и опрокидывали лицом вверх в хладные волны, но он начинал захлёбываться и орать. Потом мы спускали его ногами вперёд и он наровил перевернуться вверх килем, забрызгивая наши азартные лицы прибрежной тиной.
Наконец решение было найдено и первым в воду вошёл я, спиной вперёд, сжимая кедами лицо Б-ча, сам распятый Б-ч раскинул руки вдоль продетой свозь него палки и не дышал, держа в зубах ранец, а Федюнин замыкал наш конвой, забросив ноги Б-ча себе на плечи и отталкиваясь мощными рывками олимпийского брасса. В таком состоянии нас и застигли какие-то совершенно левые местные грибники с корзинами, маслятами, опятами и прочей ерундой.

Говорят, что двое очевидцев сразу чёкнулись. А третий рехнулся спустя три дня, уже в больнице, под капельницей психотропной.

Стою на пороге страшного открытия.




Как нам всем хорошо известно, у знаменитого младшего счетовода Порфирия Фета был какой-то однофамилец - поэт Афанасий Фет. В отличие от знаменитого Порфирия, Афанасий очень много писал. И стихов, и трудов по практическому сельскохозяйственному изготовлению хлебной водки, и писем понаписал вагоны, да ещё, неугомонный, воспоминания оставил. До того ревновал к славе великого Порфирия Фета, что все свои творения Афанасий публиковал и даже получал за это деньги. Конечно, полностью затмить Порфирия Афанасию не удалось и стихи его из-за этого были "проникнуты тонкой грустной лирикой журавлиного клина".

А я человек такой - попались мне в руки воспоминания этого самого Афанасия Фета, я и стал их внимательно, как у меня водится, читать с карандашом, иронично выгибая соболиные брови свои в различных мемуарных местах. Скажу прямо - окажись у меня в лапах сам поэт Афанасий, уже через час мы сидели бы с ним за одним столом, я бы курил, глядя в окно, а он подписывал бы чистосердечное.

Прочь мечты. Приходиться работать не с живыми людями, а в бумагами. Только что прочитанное у Фета застаило меня кричать и пить воду одновременно в течении получаса.

Перехожу к сути. Дружил Афанасий Фет со всеми подряд - такой уж был характер у человека. Поэтому никто не удивлялся его дружбе с графом Львом Николаевичем Толстым. Который тогда ещё не был маститый морализатор и кудесник, а был 29-летний молодой талантливый автор с кудрями до плеч. И вот сидит грустный Афанасий в гостях у талантливого молодого Толстого, который только что вернулся из физультурного кружка, в котором поднимал гири и прыгал через "козла": свежий такой ещё, холостой граф, брат Николай Николаевич при нём. Пьют коньяки, беседуют про скорую отмену крепостного права, касаются отношений полов между собой, короче, безумтствуют и сверкают гранями. И заходит на квартиру к Толстым некто Осташков, известный охотник на медведей, живая легенда. С порога начал: "поедемте на охоту, господа, зима уже, а мы всё на нормальной охоте не были, поедемте, а, убьём медведей всческих, а то мне они уже буквально снятся по ночам, будоражат и манят, окаянные! Медведицы стали сниться, до того дело дошло... Поедемте и всех поубиваем!" Конечно, все гости решительно кинулись в дверь, начать немедленно охотиться. Унылого Фета с собой почему-то не взяли. Оставили на квартире. Понятно, не Порфирий же, чего этого Фета с собой на охоту брать?!

Однако Лев Николавич,выбегая, как пишет сам Фет: " выпросил у меня мою немецкую двустволку, предназначенную для дроби". Я так думаю, сказал: "Давай сюда своё ружьё, Фет! А то застрелисся от безделья тут без нас, а мне дробовик очень нужен в охоте на медведя!" А потом, принимая дробовик, добавил, в сторону глядя "Эх, Афоня, всем ты хорош, но не Порфирий, нет!".

Вооружённый двустволкой с дробью ( дробовое ружьё в охоте на вытравленного из берлоги медведя вещь необходимая: ну там, не знаю, сигнал какой подать или посвистеть в дула, чтобы не скучать, а то зачем она вообще?) Лев Николаевич взял с собой ещё какое-то ружьё, но о нём вспоминалось потом всеми как-то туго и неохотно.

Поставили Льва Николаевича у дерева и велели вокруг всё хорошенько оттоптать, чтобы было удобно, если что вступить с медведем в рукопашную схватку. Но кудрявый Лев Николаевич решил не оттаптываться, а напротив, хитро затаиться со своим дробовиком в сугробе и бить всех медведей кучно.
Подняли из берлоги огромную медведицу и погнали прямо на сугроб, в котором возился с арсеналом будущий автор "Воскресенья" и отец 11 что ли детей. Разъярённая медведица, конечно, выбирала недолго и ринулась на Льва Николаевича. "Спокойно прицелясь, Лев Николаевич спустил курок, но вероятно промахнулся..." - меланхолично пишет Афанасий Фет. Выстрелил граф во второй раз и видимо ранил опасного хищника. Несильно ранил, как-то только подразнил. Медведица с разбега повалила графа и побежала дальше. Отклониться от удара граф не смог - он же в неоттоптанном сугробе сидел, а теперь лежит и смотрит на голубое безразличное небо проницательными глазами. Получить по туловищу удар массой до 400 кг и при этом элегантно свалиться, не потеряв сознания - это чудо. Здоровая порода и регулярные занятия физкультурой спасли Льва Николаевича для нас. Писатели позднего времени, не говорю уже о своих современниках, способны ли они были на такое?! Смог бы Чехов задушить руками питона на Цейлоне, а Горький разорвать пасть аллигатору во время своих американских гастролей?

Сомневаюсь. Дело здесь, конечно, не в масшабах талантов, а в регулярности посещения физкультурного кружка с гирями и козлом.

Вернёмся к графу. Граф лежит в сугробе, сбитый медведем, и мысленно в шестой раз переписывает "Войну и мир". А что ему ещё делать, раз медведица вернулась "назад, и старалась прокусить череп ранившему его охотнику" ( это опять спокойный Афанасий Фет выступил с мемуарами своими). Меня тронуло слово "старалась". Видимо, впервые такой череп у неё в зубах оказался матёрый. Прежние черепа при сдавливании медвежьми челюстями испытания не выдерживали и с первого раза, а вот череп Льва Николаевича не подводил, держался на сжатие и разрыв. И это всё при том, что, как указывает мемуарист, лёжа в снегу, "Толстой мог оказывать только пассивное сопротивление..." Пассивное сопротивление прокусыванию черепа удалось на все сто. "Зверь смог дать только одну замечательную хватку, прорвав верхними зубами щёку под левым глазом и сорвав нижними всю левую половину кожи со лба" Льва Николаевича. От дальнейшего ужаса медведицу предостергли крики спешашего на помощь к поедаемому писателю упомянутого Осташкова, который опытно прогнал медведицу с тела прозаика и убил её только на следующий день, безжалостно настигнув после погони.

Кроме удивления по счастливой крепости черепа Льва Николаевича, оказавшего пассивное сопротивление прокусыванию, стоит удивиться тому - куда ж шрамы то делись в последствии у Льва Николаевича? Скальпированнный зубами лоб - это не спишешь на "почесался в бане". Короче, томлюсь в загадках. У настоящего Толстого должны были быть шрамы от зубов под левым глазом и шрамище от пришитой левой половины кожи лба. Сейчас с лупой иду по следу загадки. "Дело о графском черепе." Не пытался ли в своих воспоминаниях Афанасий Фет послать нам некий тревожный сигнал, тревожное предупреждение"?